Сучасна теологія, її шляхи, форми і можливе майбутнє

з 24 вересня 2010 12:30 до 4 жовтня 2010 16:30

У гостях веб-конференції Олександр ФІЛОНЕНКО, канд.філос.наук, доцент кафедри теорії культури й філософії науки філософського факультету Харківського національного університету ім. В.Н.Каразіна, член редакції Богословського порталу

Провідна тема: Сучасна теологія, її шляхи, форми і можливе майбутнє

  • Запитання від Дмитро

  • Яке Ваше ставлення до філософії екзістенціалізму (передусім Гайдегера), з одного боку, та до філософії діалогу з іншого? Якими є їх роль для формування сучасної теології? Вона уже вичерпана, чи несе в собі потенціал для подальшого стимулювання теологічної думки? І кому Ви особисто надали би перевагу? Дякую.
    Прежде всего замечу, что философия Хайдеггера не является экзистенциализмом. Но это не принципиально. Главное, что в биографии Хайдеггера было два важных момента для богословов. Во-первых, он начинал как философ, оставивший богословие. И в то время он много читал христианских авторов. Но философия которую он тогда развивал – например, в книге «Бытие и время» была максимально далека от христианского богословия. Но поздний Хайдеггер, который призывает читать древних философов – досократиков и Парменида – и который, кажется, что уже совсем не читает христианских богословов, вдруг начинает развивать темы, которые иначе как христианскими не назовешь, а мышление для него становиться благодарением. Парадоксом судьбы Хайдеггера, что начиная с работы «О событии» 1936 года [полное название – «Beiträge zur Philosophie (Von Ereignis)», опубликована в 1989-м – прим. Ю.Ч.], он, максимально дистанцировался от христианских текстов, производит философию, которая близка к христианству. Когда исследователи говорят о влиянии Хайдеггера на богословие, обычно имеются в виду его ранние работы, его дружба с Бультманом и другими теологами, его так называемый «экзистенциализм». Но мне кажется, что для христианского богословия гораздо интереснее сегодня философия Хайдеггера книги «О событии» и работы «Что значит мыслить?», где мышление проявляется как благодарение.

    Я считаю, что философия диалога еще более перспективна как методология для богословского мышления. Но нужно сделать при этом целый ряд поправок. Например, к философии диалога часто относят слишком много философов, отношения между которыми очень непростые. Никак нельзя назвать философом диалога Левинаса. Его философия другого в известной степени возникла в опонировании философии диалога, в опозиции к ней. Сегодня нужна особая комуникативная теология, когда в центре всего должно оказаться общение. Все-таки идея диалога находится в непростых отношениях с идеей общения. Это не синонимы. С философией диалога привыкли связывать с одной стороны Бубера, а с другой - Бахтина. И наследие Бубера, и философия Бахтина – это интересно для теологии, и еще не освоено богословием полностью. Нужно смотреть, что из зерна брошенного Бубером и Бахтиным уже выросло до сегодняшнего дня. А богословие общения уже выросло из философии диалога и имеет свою специфику. Богословие общения не укладывается уже в стандарты, которые существуют в философии диалога. Есть целый сонм авторов, написавших огромную библиотеку интереснейшей богословской литературы. И богословие общения – это одно из самых продуктивных пространств современного богословия.
  • Запитання від Сергій Бортник

  • Як Ви бачите перспективи співвідношення університетського богослів'я, як Ви його бачите, і духовних семінарій та академій Православних Церков? Яке місце "університетського богослів'я" в ситуації, коли підготовкою священнослужителів вже займаються інші? Адже відомо, що в багатьох європейських країнах першочергове завдання богословських факультетів університетів - саме підготовка священнослужителів. Дякую.
    Ответ простой. Во-первых, важно, что западные университеты не готовят священников. Для подготовки священников есть специальные коледжи и семинарии. Но кроме того, в университетах есть огромные богословские факультеты, которые дают богословские знания для многих людей. И если церковное руководство считает нужным, чтобы священники получили дополнительное по отношению к семинарскому богословское образование, то они в университетах это образование получают. Кстати, можно слушать курсы в университетах одновременно с учебой в семинарии.

    Конечно, университетское богословие существует в связи с Церковью, а Церковью это образование используется. Но подготовка священников не является прямой задачей университета.

    Во-вторых, пребывание богословия в университете закономерно. Университет постольку является университетом, поскольку способен быть универсальным и поскольку способен рефлексировать по поводу своей универсальности. А в общей архитектонике знания странно не видеть теологии, которая стояла у истоков университета.

    Кроме того, сегодня университет как институция находится в кризисе, и этот кризис есть кризис архитектоники знания. Можно сказать, что сегодня архитектоника знания другая, но невозможно понять какая именно «другая» сегодняшняя архитектоника, если не понимать первоначальной архитектоники, включавшей богословие даже в качестве истока для всех наук. В дискусиях о судьбе университета в любой цивилизованной стране звучит и вопрос о богословии в университете. И этот вопрос, как и судьба университета в целом, не обсуждается без богословов. И богословы не приглашаются как гости, но они участуют в споре факультетов о судьбе знания и университета. Уже поэтому богословие должно быть в университете и участвовать в дискусии, которая идет внутри республики знания. Если университет действительно претендует на универсальность, он заинтересован в том, чтобы такой вид знания как богословие был представлен в университете. А богословы на Западе – среди главных спикеров о судьбе университета. Можно в связи с этим вспомнить речь Девида Форда о судьбе британского университета или книгу Ярослава Пеликана «Идея университета».
  • Запитання від Микола

  • Пане Олександре! Ну погодьтесь, що "світське богослов"я", "позаконфесійне богослов"я", "державновизнане (!!!!!) богослов"я" - це НІСЕНІТНИЦЯ!!!! Богослов"я - завжди конфесійне! Адже повинні бути певні підходи, принципи ... ВАША ПОЗИЦІЯ!
    Я согласен с тем, что богословие конфессионально. Но это не обрекает богословие на то, чтобы оно было вне государства и вне образования. Просто к конфессиональности нужно добавить открытость и готовность вести публичный диалог. Конфессиональность вовсе не означает, что богословствовать нужно только внутри Церкви. Наоборот, конфессиональность предполагает и свидетельство, и миссию, и участие в образовании, и активное участие в обсуждении публично значимых вопросов.

    Академическое богословие – это богословие исследовательское. И оно не должно быть апологетическим, но оно должно быть конфессионально определенным. Скажу больше: конфессиональная определенность является безусловным требованием для строгого богословского мышления.
  • Запитання від Катерина

  • Пане Олександре, які можливості розвитку теології Ви бачите в сучасній Україні як поліконфесійній країні?
    Поликонфесиональность является не препятствием для развития богословия, а необходимым пространством для понимания богословами особенностей своей вполне конфесиональной позиции. Также поликонфессиональность дает возможность для ведения разговора об общей проблематике. Но главное все-таки то, что до конца уяснить собственную богословскую конфессиональную позицию можно только ведя академический разговор с богословием другой конфессии, другой традиции. А в условиях поликонфессиональности Украины такой разговор возможен.
  • Запитання від АРХМ АВВАКУМ

  • У меня не сколько вопрос, сколько размышление, которое несомненно хочет ответа. Богословие в вышах должно быть над конфессиональным, с оттенками религиоведения. Только так оно может прижиться в учебных заведениях. В нем должны быть представлены все духовные искания человечества, всех времен и не только духовные, но и атеистические. Это, как ни крути-верти, тоже духовность. Существует усмешка: проходит собрание клуба воинствующих безбожников, и вот парадокс - у всех Бог на устах!!! Только тогда и только такая теология может смыкаться с философией и более менее полно обогащать духовный мир человечества. С уважением к Вам архимандрит Аввакум из Кременчуга
    В стране, пережившей воинствующий атеизм, богословие постыдно маловнимательно к атеизму как духовному опыту. Пока он не осмыслен, мы имеем одну из может быть самых серьёзных трудностей не только богословских, но и церковных. Потому что в известной степени сегодняшняя церковная жизнь – это попытка перепрыгнуть через этот опыт атеизма. Это место для фантазирования, для всякого нездорового воображения о том, что мы перепрыгиваем через 70 лет куда-то в «дореволюцию» несуществующую, не осмыслив атеизм как очень специфический духовный опыт.

    Атеизм ведь не является только интелектуальной позицией. Например, у митрополита Иоанна (Зизуласа) есть определение атеизма как формы неблагодарности. То есть согласно с ним, атеизм это такая форма отношения к миру, которое предполагает прежде всего неблагодарность, а не интелектуальную позицию. Это более интересно. В западном богословии есть очень крупные попытки осмыслить атеизм как духовный опыт, начиная от Анри де Любака и заканчивая Юнгелем, у которого важнейшая работа постороена как через обсуждение проблемы атеизма. Эта книга называется «Бог как тайна мира». Но в православном богословии осмысление проблемы атеизма осуществлено недостаточно. Мы имеем какие-то упрощенные представления о том, что атеизм является какой-то доктриной, учением, интелектуальной позицией. Но на самом деле, должна быть проделана более серьезная работа критики духовного опыта атеизма. И у нас эта ситуация не только богословская. Московские семинаристы в Англии упрекали одного монаха, что он недостаточно православный, поскольку он перешел из англиканизма и несет следы этой ереси. А монах им ответил очень правильно: «Вы пришли в православие из гораздо более страшной ереси, чем англиканство. Эта ересь называется «атеизм». И когда Вам кажется, что это не ересь, а просто естественное состояние человеческой души, то это не так. И надо относиться к атеизму как к одной из страшных ересей и духовных искажений».

    К сожалению, в нашей стране атеизм воспринимается как некая точка отсчета и естественное состояние ума, из которого человек выходит к вере. Но это не так. Атеизм – состояние специфическое, а не естественное. Это очень значимый духовный опыт. Атеизм – сложное духовное состояние и его нужно богословски осмыслять.
  • Запитання від chernomorets

  • 1. Как возможно богословие в эпоху постмодернизма? 2. Какая модель богословского факультета возможна в Украине?
    1. Я считаю, что слова "постмодерн – это эпоха" — содержат в себе сильное преувеличение. Я думаю, что постмодерн – это всего лишь модное движение в определенной среде интелектуалов, возникшее после второй мировой войны. И мне кажется, что "постмодерн" остался в двадцатом веке – как определенный род философской рефлексии по поводу того, что происходит в европейской культуре.

    Показательно, что социолог Зигмунд Бауман сначала долго всех убеждал, что есть определенная постмодернисткая ситуация, а потом написал книгу "Уничтожение модерна", в которой доказается важный тезис: слухи о специфике "постмодерна" сильно преувеличены. "Постмодерн" — это не более, чем определенное и конечное состояние модернистской культуры. И действительно, в 1990-е закончилось все то, что посмодернистам казалось новым эоном, новым тысячелетием, о чем они создавали целую эсхатологию культуры, предполагающую, что все уже сделано и осталась только ирония. То, что казалось, уже будет вечно длиться, собралось вместе и закончилось. Оказалось, что постмодернизм – это определенное культурное явление, не перешагнувшее одного поколения. И постмодернизм закончился не потому, что с ним эфективно боролись. Никто не смог побороть постмодернизм. Постмодернизм закончился по другой причине. То, чем занимались постмодернисты оказалось смертельно скучным. И оказалось, что этим никто не хочет заниматься. То, что умели делать посмодернисты и чем они всех радовали, — игрой, занимательностью, — оказалось, что сейчас умеет делать любой хорошо подготовленный студент. Каждый может дать тысячу интерпретаций текста. Вообще хорошо подготовленный гуманитарий может в один день дать десять интерпретаций текста. И это никого не радует и не занимает, никого не увлекает.

    Итак, эпохи постмодернизма нет, а существует интересное движение среди интелектуалов второй половины XX века, которое совпало с некоторыми движениями в театре, искусстве вообще, и даже в богословии. И все это имеет свою ценность, но уже прошло… В 90-е во всех серьезных богословских направлениях постмодернизм отложили и перешли к чему-то более интересному. Для меня симптоматично, что в 1990-е Ганс Урс фон Бальтазар оказался актуальным автором, которого недооценили при его жизни. Все серьезные католические богословы сегодня находятся под влиянием Бальтазара. И Бальтазар влияет и на провославное, и на протестантское богословие.

    Сегодня богословие вспыхивает в том месте, которого не достигает ирония. Замечу, что ирония иногда нужна. Без иронии трудно выжить при тоталитаризме. Но когда в 1990-е оказалось, что ирония не требует мужества, этоса, усилия, — она тут же стала неинтересна. С другой стороны, ведь есть вещи о которых невозможно помыслить иронично. Совершенно невозможно иронически мысль о трагедии, о страдании. Ведь в тот же момент как мы становимся ироничными относительно страдания, мы не можем мыслить об этом страдании. И современное богословие, и современная философия – это возврат к мышлению, которое не предполагает иронии к страданию, не предполагает дистанцирования от страдания, не предполагает дистанцирования от познаваемого вообще. Ведь ирония – это способ установить дистанцию. А у нас наоборот, есть потребность мыслить опыт страдания, который не допускает дистанции или иронии. И мы можем мыслить сегодня только если уничтожим дистанцию, устанавливаемую постмодернистской иронией. Наоборот, надо мысль опыт переживания, которое предшествует рефлексии. Переживания страдания, и отсюда теодрама. Переживания красоты – и отсюда теоэстетика. Действительность открывается как откровение и нужно быть готовым к откровению, а не дистанцироваться от действительности с помощью иронии, и не замыкаться в абстракциях. Бальтазар все это промыслил наиболее глубоко, но не он один это понял. Антоний Сурожский, Александр Шмеман, Кевин Ванхузер развивают темы и теоэстетики, и теодрамы. И это неслучайно. Тут – путь будущего христианского богословия, и католического, и православного, и протестантского.

    2. Мне очень нравиться модель, в которой на богословском факультете есть три отделения: православное, католическое, протестантское. При этом сохраняется конфесиональность, но это единый факультет. Курсы, которые можно читать для всех, читают для всех. Есть общий ученый совет. Есть корпорация людей, которые живут одним делом. Но есть конфессиональная строгость. Это воплощенная конфессиональная ответственность перед университетом, перед Церквями, перед обществом. Последний момент надо особо пояснить.

    Задачу создания академического богословия и богословского факультета пытаются решить двумя неправильными путями. При первом пути академическое богословие понимается как разширенное семинарское образование. Но такое богословие просто невозможно в университете. Это было бы безответственно поддерживать такой проект. При втором пути пытаються создавать какое-то особое неконфессиональное богословие, мягко продолжающее дело религиеведения. Но такого богословия не бывает. Итак, оба пути ошибочны. А между тем третий, правильный путь лежит совсем рядом. От первого пути надо принять конфессиональность, но понятую как ответственность. От второго – академичность как форму, но не как содержание. Требование академичности – это требование к форме, но не более того. Богословие как конфесиональное свидетельствует о вере и опыте Церкви. Но богослов в университете не может просто сказать: "такова вера моей Церкви". Его свидетельство должно происходить в диалоге. В этом – служение богослова своей Церкви в университете. В университете богослов вступает в три диалога. Во-первых, диалог с богословами других вероисповеданий. Во-вторых, диалог с университетским сообществом. В-третьих, диалог с обществом – о тех проблемах, которые волнуют общество. Умение вести диалог и есть главное требование академичности. Но это требование, проистекающее из евангельской заповеди быть готовыми ко всякому диалогу, ко всякому свидетельству. Если богослов может свидетельствовать только "своим" и только в форме проповеди, то он безответственен перед церковью. Он должен уметь свидетельствовать и во всех трех формах диалога, в которых он как конфесиональный богослов будет участвовать, если он хочет присутствия своего конфессионального в университете.

    Итак, между конфессиональностью и академичностью нет противоречия. Наоборот, наше по сущности конфессиональное сознание, как и наше личное сознание ответственности перед церковью, и делает возможным то, что наше богословие может быть академичным по своей форме.
  • Як Ви оцінюєте цьогорічні Успінські читання присвячені спробі зрозуміти Свято? Як взагалі Ви оцінюєте феномен Успенських читань? Чи робить на цих читаннях щось для подолання тієї кризи православної теології, про яку Ви говорили не раз?
    Успенские Чтения в этом году удались. В этом году получилась очень сконцентрированная конференция. Обычно все рассказывают о своем, издалека подбираясь к тематике конференции. А в этом году все действительно говорили о празднике и его различных аспектах. В результате удалось составить многомерную картину праздника.

    Из докладов очень особенно запомнился доклад брата Ришара о прощении как существенном элементе праздника, о радости как мотиве прощения. Запомнился доклад Жоржа Нива, но еще более – его лекция в «Полит-уа», которое произошло в рамках конференции. Эта лекция вместила в себя целый ряд тем, каждая из который очень интересна, а еще более интересны рассуждения Жоржа Нива на эти темы. Особенно запомнился доклад Блаженнейшего Митрополита Владимира, потому что вселяет большую надежду. Очень удачно расставлены приоритеты и проведены ориентиры. И весь доклад в целом такой, что православной общественности Харькова и Киева, всей Украины, надо было бы ознакомится с докладом внимательно и действовать согласно с ним. Все должны осознать и понять серьезность прозвучавшего ответа на вопрос: «Что нам надо в области богословия?» По-моему, это очень важный текст.

    Вообще Успенские Чтения уже переживали один большой пик. Это было в том году, когда были владыка Каллист Уэр и отец Борис Бобринский. Так очень хороша была прошлогодняя конференция, на которой было много небывало содержательных докладов, был более глубокий, чем обычно, разговор по существу поднимаемых проблем.

    Вообще жизнь конференции существенно зависит от состояния современного православного богословия. И тут надо задаться вопросом: «что такое современное православное богословие?». В ответ на этот вопрос можно многое сказать. Мне лично всерьез нравиться творчество Манусакиса (http://theology.in.ua/ua/bp/theological_monitoring/38244/). Оно очень близко к тому что делаю я сам и мои друзья из Харькова.

    Наиболее творческим православным богословом является Ольга Седакова, которая правда, работе в жанре эссеистики. Сейчас в России это самый тонизирующий голос в богословии. Она видит богословие в правильных местах, пусть даже неожиданных. То, что делает Ольга Седакова – это богословие первого ряда. В Москве много специалистов в разных областях богословия, но нет фигур первой величины. И это чувствуется.

    В Греции есть интересное явление сегодняшнего Иоанна Зизиуласа, который гораздо лучше себя раннего. Я верю, что богословие сегодняшнего Иоанна Зизиуласа, не только книги «Бытие и инаковость», но и многочисленных докладов, будет продолжено как ним самим, так и греческим богословием. Кстати, вторая его главная книга «Бытие и инаковость» очень сильно меня впечатлила (http://theology.in.ua/ua/bp/theological_monitoring/38245/). Он со времени публикации первой главной книги «Бытие и общение» времени зря не терял. Первая книга была ценна постановкой проблем, а решения были во многом еще эскизные. Вторая книга, «Бытие и инаковость», это уже серьезные ответы, это уже глубокое православное богословие. И я уверен, что мы еще не знаем половины творчества Иоанна Зизиуласа. Если собрать все его доклады, все его лекции, все это отрефлектировать, я уверен, - откроется много нового и интересного, глубокого и важного. Кстати, и постановки проблем не нужно недооценивать. Мастер этого дела – владыка Каллист Уэр. Он разбирает сложные вещи. Когда он их разбирает, он их распутывает. И появляется возможность решения проблемы, хотя сам Калист Уэр обычно останавливается после «распутывания», потому что он как англичанин, считает задачу богослова решенной. А дальше ждет голоса Церкви. Если Калист Уэр берется за вопрос, значит будет получена ясность. Это не значит, что будет получено решение. Но ясность – тоже результат, потому что дается понимание проблемы, и становится невозможным ложный дискурс о поднятой проблематике. Можно сказать, что Калист Уэр – хороший диагност, но сам не оперирует. А диагносты нужны.

    Но вообще православное богословие переживает самый настоящий кризис. У этого кризиса есть очень яркие знаки. Но православные богословы их не видят. Вообще главная проблема этого кризиса не в том, что у нас есть трудности, а в том, что мы их не видим. Или видим их не там, где они есть. Главный знак кризиса для меня – это отсутствие необходимого как воздух расцвета церковной проповеди. Если Церковь не может проповедовать, она не может миссионерствовать. Что Церковь может сказать другим, если она почти ничего не говорит себе, своим верным? Вместо богословских ответов на проблемы современности, мы слышим одну и ту же мысль от проповедников: «продержаться бы». Но какое будущее с такой установкой? Никакого. Второй главный знак кризиса – отсутствие в публичном дискурсе ярких фигур первого эшелона в православном богословии. Надо искать людей, способных стать такими фигурами и помогать им – европейскими гонорарами за книги, статьи, лекции. И если из десятка таких людей два-три станут фигурами первой величины – это уже будет очень хороший результат и прекрасный ответ на кризис православного богословия.

    Выход из кризиса православного богословия – в интенсивном развитии по естественному для этого богословия пути. С содержательной точки зрения сегодня происходит, или по крайней мере, должен происходить, переход от занятия проблемами экклесиологии к антропологии. Калист Уэр правильно говорил, что в православном богословии двадцатый век был веком экклесиологии, а двадцать первый будет веком антропологии. В этом контексте и важны Успенские Чтения. Десять лет работы Успенских Чтений – это наиболее смелая попытка подойти к созданию современной православной антропологии, восполнив то, что отсутствует у святых отцов. Чего нет в антропологии св. Иоанна Лествечника и других аскетических отцов? Нет антропологии семьи. И вот была и специальная конференция о семье, и на других конференциях звучала эта тема. Успенские Чтения – это не социальный активизм интеллигенции, которая пришла в Церковь. Это подступы к глобальным темам. И трудно на самом деле совершать дело Успенских чтений, потому что темы трудные, объективно трудные. Мы все время на подступах к современной православной антропологии и сейчас наиболее трудный этап мы переживаем на этих подступах к большим темам будущего. Тяжело, потому что надо разрабатывать многое впервые, потому что темы такие, что нельзя просто скопировать из Отцов и перенести в сегодняшний день. Калист Уэр совершенно верно отмечает, что сегодня для православного богословия существуют колоссальные поля неразработанной тематики вообще. Мы не можем просто прочитать Отцов, реконструировать их мысль, уточнить, приспособить. Мы должны делать сегодня. Есть объективные причины для того, почему в традиции не было разработано полноценной антропологии семьи, а теперь такая антропология необходима и создается. Почему не было антропологии пола, а теперь она создается. И наступает эпоха личной ответственности православных богословов, когда не за кого спрятаться, и надо создавать многое впервые или практически впервые.

    Успенские Чтения нужно оценивать не с точки зрения насколько они соответствуют «злобе дня», а насколько они решаются взять трудные темы из проблемного поля современной православной антропологии, которая возникает сейчас. С темой семьи, о которой была самая первая конференция это было «попадание в яблочко», Также и с темой дружбы это была очень точное попадание. Богословие дружбы – это очень серьезная тема. Все темы Успенских чтений – это ключевые точки на подступах к формированию современной православной антропологии. И с последней конференцией о празднике получилось очень удачное попадание в актуальную тематику. Когда эта тема только появилась, была мысль о легкости этой темы. Думалось так: десятая юбилейная конференция, праздничная – и тема о празднике. А оказалось, что тема совсем не из легких, а из тех трудных, которые потому и важны, потому и нужны, что их трудно разрабатывать. Но зато они имеют важнейшее значение для становления современной православной антропологии, а значит и для всей православной теологии двадцать первого столетия. И это стало понятно только во время конференции. Лично я это понял только в Киеве и другим участникам это стало ясно только на второй-третий день конференции. С темой праздника очень непросто. Праздник нельзя описать спекулятивно, потому что праздник – тайна. И об этом я пытался сказать в своем докладе. Нельзя дать определения праздника, обозначив его признаки. О празднике, конечно, говорят рассуждения о времени простом и священном, о повседневности и неповседневности. Но реальность праздника и его смысл глубже. И проблема праздника – это проблема разделенной любви. Это проблема нелишнего третьего. Когда есть тайна меня и Бога, но к этому все не сводиться. Полнота любви предполагает мою способность разделить эту любовь с другим, с другими. Это и проблема общинности, и проблема языка богословия. Как нам удается разделить любовь, разделить во время праздника? Способ каким разделяется любовь и радость празднования, подсказывает евхаристический канон в формуле: «пойте, благословляйте, хвалите, благодарите, поклоняйтеся». Это формула благодарения как перформатива. Когда мы решаемся разделить любовь, евхаристический канон сообщает, что мы делаем. Мы … поем. Когда мы спели, мы благословляем, даем имя. Потом хвалим, то есть определяем свои ценности в соотнесенности с Другим. Благодарим, осознав, что есть дар ко мне, лично ко мне. Благодаря в ответ на дар, поклоняемся. И когда покланяемся всем своим существом – и душою, и телом, замечаем что есть другие целостные существа, с которыми разделяется жизнь в благодарении и поклонении. Разделив любовь этим способом, мы не можем мыслить и говорить о Боге и божественном (о том же евхаристическом празднике) языком абстракций. Мы должны перейти на язык хвалы, на язык гимна – который и есть единственно подлинный язык богословия. И мы не можем говорить: «давайте назовем пять признаков праздника» и т.д. О празднике нужно петь гимны. Богословие таким образом становиться единственным целым с богослужением. Язык богословия – это язык хвалы и гимна, и далее – язык теодрамы, богослужебный язык на котором единственно только и можно рассказать о драматических отношениях Бога и человека. Язык теодрамы – это язык литургики (не как технической дисциплины, а в более возвышенном смысле, в смысле той оптики, через которую мы видим свидетельствование). А этому языку мы как богословы еще не обучены. А вот теоретическое богословие как говорение о Боге и о празднике должно быть последним шагом в этом способе отношения к Богу и к другим, к празднованию и к общине.

    Успенские Чтения замечательны тем, что на них удается ухватить эти темы неразвитого еще богословия, темы богословия будущего и всерьез говорить о них.

    В наших условиях православное богословие может выйти из кризиса вступив в диалог с философией. У нас нет мощных богословских институций, нет таких как богословских факультетов, как есть они, например, в Германии. У нас есть институализированная философия, готовая к диалогу с теологией. И у нас есть отдельные богословы в университетах. И для богословия в наших условиях жизненно важно войти в университет, вступив в диалог с философией. Это – путь к институционализации самого богословия. Возможен и диалог с наукой, но такой диалог еще труднее, чем с философией. Сегодня философия более готова к диалогу с теологией. Это связано с «религиозным поворотом» в современной философии. В 1990-е годы каждый крупный феноменонолог Франции вдруг оказался богословом. Это Рикер, Марион, Анри. Целое поколение первоклассных философов оказалось богословами. Во Франции, где нет режима благоприятствования к религии и богословия, никто не ждал расцвета богословия. А тут интересное богословие появилось среди феноменологов. И вообще сейчас интересный момент в судьбе отношений богословия и теологии в Европе. Много веков новые темы появлялись в философии, а богословие «догоняло» философию. А в двадцатом веке случилось того чего никогда не было в западной истории. Всегда западная теология зависела от философии. Так длилось до Барта, выдвинул идею, что богословие – самостоятельный тип мышления, который интересен сам по себе. А постмодернисты начали защищать богословие как особый дискурс, как маргинальную языковую практику. А потом присмотрелись – и нашли темы новые для философии в богословии, и пошли за богословием. И это не только случилось во Франции. В Америке – это случилось с Капуто, через которого философия черпает для себя из богословия. Философское сообщество обнаруживает, что оно нуждается в особом ресурсе, для него недоступном – нуждается в богословии. Философы нуждаются в разговоре с богословами. Можно сказать, что философы впервые в истории европейской философии не глухи к богословскому дискурсу. Философы заинтересованы в понимании богословского языка, а не хочет услышать отзвук кантианства или гегельянства.

    И наконец, выйти из кризиса можно с помощью глобальных постановок проблем. Это общее явление для культуры, пережившей постмодернистское время. Полезно читать статью Аверинцева «Моя ностальгия», где он говорит об этом очень глубоко. Вернувшись к глобальной постановке, мы можем и создавать современное православное богословие двадцать первого века. У католиков и протестантов живы великие теологи, и еще возможен новый подъем. Я ожидаю нового подъема от влияния второй главной книги Иоанна Зизиуласа «Бытие и инаковость». Кстати, у него сильное богословие именно потому что он преподавал все время в двух западных университетах. Так где православное богословие само в себе – достижений нет. Там где оно вступает в диалог внутри университета, в диалог с философией и с западной теологией в рамках университета – там и есть достижения. И нам нужно научиться работать в университете, потому что это приведет к расцвету богословия, который безусловно очень нужен Церкви.
  • Запитання від Катерина

  • Пане Олександре, який внесок у розвиток теології в Україні вносять церковні навчальні заклади для світських?
    Вообще у нас существует стереотип, что богословское образование предназначено для подготовки священнослужителей. Но Церковь существует как Церкви свидетельствующая и в современной ситуации это свидетельство в значительно степени происходит через мирян. Сегодня священник уже часто не может быть богословом-экспертом, а мирянин наоборот имеет какие знания. И это в целом работает на Церковь. Поэтому сегодня вклад в богословие мирян принципиально не отличается от вклада богословов-священников. Все призваны к свидетельству, все призваны к богословскому свидетельству. И подготовка мирян должна быть также в центре внимания Церквей, как и подготовка священнослужителей. Это и раньше было важно, а теперь просто без этого не обойтись, если Церковь ответственно относиться к делу христианского свидетельства в современном мире.
  • Пане Олександре, для розвитку теології видається важливим крім рецепції ідей сучасної теології, вивчати також надбання вітчізняної теології, традиція якої була перервана періодом примусової атеїзації. Чи сьогодні вивченню спадщини української теології приділяється достатньо уваги?
    Если богословие это форма церковного свидетельства, то всегда это свидетельство об опыте общины. Богословие не личное дело отдельных людей, а потому и не надо понимать историю богословия Украины как то, что может быть или не может быть. Думаю история богословия Украины должна быть обязательно, потому что это и есть память общине о своей опыте, о своем историческом опыте. Такой памяти никогда не бывает слишком много. Всегда эта память недостаточна, всегда ее нужно улучшать.